ПАСХА

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Великая Суббота

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Вселенская родительская суббота

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Ремонт храма

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Богоявление

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ПОСЛАНИЕ

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ПОСЛАНИЕ ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕННЕЙШЕГО КЛИМЕНТА, МИТРОПОЛИТА КАЛУЖСКОГО И БОРОВСКОГО
освященному клиру, честному иночеству и боголюбивой пастве — всем верным чадам Калужской митрополии Русской Православной Церкви

«Нет другого имени под небом, данного человекам,
которым надлежало бы нам спастись»
(Деян. 4, 12)

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

РЕАКЦИЯ ПРОФЕССОРА АЛЕКСЕЯ ОСИПОВА

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

«Каждый век приносит нам свой особенный крест». Памяти протоиерея Георгия Бреева

«Каждый век приносит нам свой особенный крест». Памяти протоиерея Георгия Бреева

29 апреля 2020 года в Москве скончался 83-летний настоятель храма Рождества Богородицы в Крылатском протоиерей Георгий Бреев.

Протоиерей Георгий Бреев (род. 1937) — настоятель храма Рождества Пресвятой Богородицы в Крылатском (с 1998). Кандидат богословия, духовник Московской епархии. Рукоположен в сан иерея в 1967 году. Вскоре стал клириком храма Рождества Иоанна Предтечи на Пресне, где прослужил двадцать два года. В 1990–2009 годах восстанавливал и был настоятелем храма в честь иконы Божией Матери «Живоносный Источник» в Царицыно.

— Отец Георгий, расскажите, пожалуйста, о вашем детстве. Вы родились в 1937 году в семье неверующих, ваш отец был коммунистом…

— Отец мой родился в 1894 году в Тульской губернии, был верующим с детства, окончил церковно-приходскую школу. Потом приехал в Москву, и тут его захватило общее настроение: на работе и везде — в обществе, в газетах, которые он любил читать, — всё говорило о том, что религия — это нечто отжившее, никакой перспективы у нее нет и не будет. Провозглашалась власть науки, а наука якобы опровергает все религиозные положения. Это была идеологическая установка того времени, которой он поддался. Хотя сам мне говорил: «Я верую, милый. Я даже вырос в церкви на клиросе. А когда приехал в Москву, мне открыли понимание чего-то высшего, другого, и я увлекся». Он, будучи внутренне цельным человеком, поверил искренне, что пришло такое время, такая власть, которая даст всем подлинную свободу. И в 1935 году он даже вступил в партию.

— Он всю жизнь прожил в такой уверенности?

— Отец умер в 1971 году. Он жил в советской обстановке, посещал партийные собрания, оттуда приходил, рассказывал новости. Он активно верил в будущее России, верил, что оно связано с коммунизмом. У него не было каких-то других подходов, альтернативного мышления. Оно нигде не пропагандировалось, не позволялось. Но, видимо, все же была некая закваска, с детства заложенные основы веры…

Когда я по собственному желанию крестился, все было довольно спокойно.

Когда же стал каждую субботу и воскресенье ходить в церковь, появилось напряжение в отношении ко мне членов семьи. И когда я объявил, что буду поступать в Духовную семинарию, все всполошились, посыпались укоры, что я гублю свою жизнь. Отец считал своим партийным долгом всеми средствами воспрепятствовать моему решению. Я же, будучи неофитом, вступал в полемику с ним, хотя сохранял уважение и любовь. Но воистину удивляюсь тому, что я всегда верил в Бога, мне это было дано с детства. Полемизируя со мной, отец подчеркивал, что имеет больший жизненный опыт, чем я. Рассказывал, что еще в детстве пел в церковном хоре, знает наизусть тропари двунадесятых праздников, и даже пропевал мне ирмосы Великой Субботы. «Ведь ты со мной не можешь сравниться. Что ты знаешь? — говорил он. — Да только благодаря советской власти вам, не происходящим из духовного сословия, открывается возможность стать священнослужителями. До революции этого невозможно было представить». А однажды, возвратившись с партийного собрания, отец заявил: «Я знаю, почему ты ходишь в церковь. Вас (молодежь) завербовала американская разведка!» Оказывается, такое сообщение было зачитано партийцам на этом собрании.

— Может быть, веру передала вам мама? Расскажите о ней.

— Мама родом из Рязанской губернии, происходила из крестьянской семьи, ее отец был шеф-поваром у помещика, и тот даже возил его с собой за границу. Во время эпидемии сибирской язвы дед мой получил заражение крови и скончался молодым. Перед Великой Отечественной войной деревенских девушек посылали на торфоразработки. Проработав год в болотах, мама получила трофическую язву ног. Всю жизнь, до самой смерти, страшно страдала. По природе же была здоровой, крепкой женщиной.

У бабушки моей было много детей. Как только кто-то из них достигал совершеннолетия, бабушка собирала прожиточный минимум — бутыль молока и испеченные хлеба, провожала до железнодорожной станции и отправляла в Москву на трудоустройство. С Московского вокзала начинался путь в самостоятельную жизнь. Вот и моя мама приехала. По приезде в Москву ее познакомили с отцом, овдовевшим после смерти жены и имевшим двоих сыновей. Так состоялась ее семья: на скромной жактовской жилплощади. За ней в Москву последовала череда подрастающих сестер и братьев. Я вспоминаю наш дом как некий перевалочный пункт — через него прошел строй близких родственников — тетушек, дядюшек, которые находили работу в Москве, потом создавали свои семьи.

— А что вы помните про детство? Какие события могли повлиять на вас в плане формирования веры?

— Вспоминается один курьезный случай, благодаря которому я в шестилетнем возрасте впервые соприкоснулся с сакральным миром. В первые годы Великой Отечественной войны маленьких детей старались эвакуировать. Вот и я с двоюродными братьями и сестрами оказался в деревне у бабушки. Как-то в зимнее время мы из-за отсутствия теплой обуви сидели дома и изнывали от скуки, придумывая всякие игры. И вот в один из дней я постарался запрятаться так, чтобы меня никто не мог найти, и забился в самый дальний угол. Вдруг я почувствовал, что у меня под боком какие-то вещи, и, вылезая, захватил их с собой. Когда же я вышел на свет, то, как в сказке, увидел в руках нечто необычное. Это было не волшебное перо, а часть священнического облачения, переливающегося чарующими цветами, из прекрасно сохранившейся парчи, и священническое кадило. Ведь напротив избы, метрах в двухстах, стояла деревенская церковь, превращенная в сельхозсклад. Сбежавшиеся дети не успели рассмотреть, что у меня в руках, потому что тут же в дверях появилась бабушка, которая коршуном бросилась ко мне и резко вырвала из моих рук находку. Она отвесила мне подзатыльник со словами: «Смотри, никому не скажи! А то я тебе покажу!» До сих пор помню, как я держал в руках что-то из священнического облачения, и, только когда стал священнослужителем, понял, что металлическим предметом было кадило, скорее всего, серебряное. В деревенской обстановке положение с верой было катастрофическим: люди боялись быть репрессированными. И если кто-то в деревне перекрестил бы лоб или вслух помолился, знали бы все.

Когда началась война, к Москве подступал голод, жили в условиях постоянной угрозы налетов немецких самолетов. Нас, детей, водили в бомбоубежище. По всем улицам были развешаны радиорупоры, по ним предупреждали: «Граждане, воздушная тревога». И наши зенитки начинали стрелять. Мать нас хватала, быстро уводила. А старшие ребята потом гуляли по Москве и рассказывали, где какой дом снесло, где какой самолет подбили.

В то же время в отношении веры не было никаких признаков движения. Единственно, что-то в детском сердце жило. Реальность была очень тяжелой, может быть, это и побудило меня рано задуматься о смысле жизни. Я видел разруху, видел бедность, мы переживали голод и разные сопутствующие обстоятельства не из легких. И я размышлял: «Неужели эта жизнь пойдет таким же чередом и не будет никаких изменений в том порядке, в котором мы живем?» Я смотрел кругом. Соседи наши по двору тоже переживали, перебивались, переносили тяжелые обстоятельства.

Родители верили, что война закончится нашей победой над фашистами. Естественно, постоянно приходилось слушать радио. Когда немцы приближались к Москве, занимали город за городом, то сердце сжималось: неужели они дойдут до Москвы? В то же время выступления наших военачальников всегда были оптимистичны, они говорили, что немец никогда не дойдет до столицы, что победа будет за нами. Народ воодушевлялся этим желанием победить.

— Но как же вы пришли к вере в Бога? Может быть, на вас повлиял чей-то пример?

— Важным примером для меня послужила семья, про которую знала вся улица, что они носят кресты и ходят в церковь. Мать и сын, по возрасту — мой одногодок, вернулись из ленинградской блокады. Отец и младший брат погибли от голода. Мы вместе пошли в первый класс, дружили, как и все дворовые ребята. Я видел, что крест он не снимает. Естественно, ребята во дворе подшучивали над этим мальчишкой, а он наивный был такой по сердцу. Что дети могли знать о вере? А его ребята ставили и говорили: «Ты в бесов веришь? Веришь в Бога?» Он не отрицал: «Да, я веру знаю, я верю в Бога». И дети поднимали его на смех. Мне казалось, что надо иметь какие-то сильные аргументы против неверия. Из этой семьи — моя супруга, матушка Наталья. А тот мальчик — ее брат, Вячеслав Голиков, впоследствии окончил семинарию и духовную академию, принял постриг. Ныне он — игумен Питирим, насельник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры.

Хочется охарактеризовать мою веру детского возраста. Она была, скорее, чувством — интуицией, что Бог есть. И я этого желал всем сердцем, чтобы Бог был. «Как прекрасно, — думал я, — если есть Бог, значит, есть Некто Высший, знающий обо всех наших трудностях, неустройствах, обо всех сложнейших моментах, болезнях. Если это не так, тогда какой смысл во всем? Для чего вообще жить надо, неужели так будет бесконечно?» То есть в то время мое религиозное чувство, которое мне всегда было присуще, находило в этих размышлениях какую-то подпитку. Иногда о Боге, о церковных праздниках говорили взрослые, а я, не имея права вступить в эти разговоры, был свидетелем. И, слушая их, я всегда очень радовался тому, что есть Бог, что о Нем можно говорить. Это были мимолетные разговоры отдельных лиц, они не касались того, пойти ли в церковь, или что надо молиться, или что такое иконы. Такие разговоры были невозможны. Никаких признаков принадлежности к Церкви нельзя было заметить. Ношения нательных крестов, святых икон в жилищах не было. Никто не молился.

Внутреннее убеждение, что Бог есть, давало мне силы, прежде всего, для работы над собой. Стремление понять, что такое жизнь, зародилось как некая философская мысль у меня очень рано: жизнь, хотя и трудная, — это благо, потому как Бог есть. Я где-то на уровне подсознания понимал, что надо только учиться, готовиться ко всем трудностям, и все станет на свое место.

В школе я учился очень хорошо из-за того, что серьезное отношение к жизни выработалось. В самые трудные детские годы я понял, что непременно надо верить в светлое будущее, в духовное будущее и непременно надо трудиться. Так у меня было в каком-то внутреннем моем мире.

Но одно из событий из детства поистине меня убедило, что та моя вера — от Бога. Почувствовав боль в груди, моя родительница пошла на обследование, вернулась грустной: врачи сказали, что у нее рак груди. На семейном совете было решено, что необходимо сделать повторное обследование. Оно подтвердило страшный диагноз. В послевоенное время излечить рак было почти невозможно, это слово звучало как смертный приговор… После третьего обследования мама, убитая горем, вынужденная улыбаться ради детей, сказала, что врачами ей рекомендована срочная операция. Проводив ее в больницу, я стремглав бросился в темный угол чулана. Встав на колени, слезно стал умолять Господа, чтобы Он исцелил маму, иначе наша семья погибнет. Отец почти не бывал дома — частые командировки. Только мать изыскивала возможность, вопреки обстоятельствам, добывать необходимую пищу, которую по нашему времени невозможно назвать пищей: приносили клей с завода «Каучук», собирали лебеду, ездили в поля для сбора остатков замороженного в земле картофеля. Так мы выживали во многом благодаря маминой предприимчивости.

И эта молитва моя была Богом принята. Когда маму уже готовили к операции и проводили последнее обследование, то неожиданно ничего не нашли. То есть: завтра операция, повторно делают анализы и получают результат: никакого рака нет. Потом врач, который готовил к операции, говорит ей: «Знаете, это ваши дети умолили Бога. Такого не бывает. Вот пожалуйста, ваш первый снимок, второй. И вот третий — у вас ничего нет». Она вернулась сияющая через два дня. А мы ее ждали, думали, какая она придет, наверное, еле живая, за ней нужен будет уход. И вдруг она радостная приходит и говорит: «А у меня никакого рака нет. Да-да, детки, врач сказал, что нет рака, что дети мои умолили Бога». Я-то не сказал, что молился, ни матери, никому, но твердо про себя понял: Бог есть. Это такой факт, который нельзя из жизни вычеркнуть. Я отдался тому чувству, которое только Бог знает, ведает. И вот пожалуйста — результат. Это меня очень убедило.

— Дальше вера ваша укреплялась? Как вы приняли крещение?

— За несколько лет до принятия Святого Крещения Господь посетил меня тяжкой болезнью, вызванной моим непослушанием родителям и врачам. В Москве вспыхнула эпидемия кори. Мест в детских больницах не хватало. Помнится, привезли меня с высокой температурой и разместили в мрачном коридоре без окон. Через две недели врач говорит: «Ваш ребенок быстро выздоравливает, опасность миновала, не хватает мест для поступающих тяжелобольных детей. Не выходя из дома, ему нужно две недели отлежаться».

С утра мать уходила на работу. Ежедневно в дом заглядывали дворовые товарищи, упрашивая поиграть в футбол: «Ты будешь стоять в воротах, не гонять!» Был октябрь. В один из дней, чувствуя себя лучше, я поддался уговорам и вышел на улицу. В конце игры, когда наша команда терпела поражение, включился и стал активно бегать. После этого, зная, что с минуты на минуту мама вернется с работы, и боясь ее огорчить, побежал к колонке с холодной водой. Облился — и вернулся в дом. Тут же вошла мама. То, что она увидела, было ужасно: у меня кожа на голове то поднималась в виде шишки, то опускалась. Не раздеваясь, мать взвалила меня на плечи. Она бежала со мной на плечах, боясь, что кончится прием у врача. В последнюю секунду приема сбросила меня на стол перед доктором, который немедленно вызвал скорую помощь. У меня началась страшная болезнь — осенью-зимой скрючивались руки и ноги. По три месяца в течение двух лет мне приходилось восстанавливаться в ревматологической клинике. Выписывая из больницы, врач предупредила: «Если он и на будущий год попадет к нам, его ждет инвалидность. Вся надежда — на детский, быстро развивающийся организм. Его могут спасти активные занятия спортом».

Осознав, что единственным виновником несчастья являюсь я сам, стал заниматься спортом и закаливанием. Соорудил себе турник, нашел какие-то тяжелые предметы, гантели и стал упорно заниматься. Года два я регулярно вставал пораньше и занимался перед школой, потом, когда подрос, перед работой, и обливался холодной водой. Как только сходил лед, мы с ребятами бежали на пруд, бросались в ледяную воду и быстро из нее выскакивали. Что интересно, лет в четырнадцать-пятнадцать мне говорили, что я инвалид и к армии не буду пригоден, а к шестнадцати годам меня признали по состоянию здоровья годным для служения в армии. Детский организм, как врач сказал, переломил все болезни, которыми я был скрючен. Эти события меня научили тому, что, оказывается, в жизни надо быть внимательным ко всем — даже малейшим — вещам, которые тебе говорит взрослый. Произошедшее укрепило во мне волю к выживанию, и на уровне подсознания появилась уверенность в Промысле Божием.

Интересно, что даже в пионеры я не вступал. Почему — не знаю, такое настроение было. Страну, Родину я любил, но не понимал, зачем партия нужна. Потом они сами записали меня в пионеры, чтобы галочку поставить: «Весь класс у нас пионеры, а ты не пионер. Завтра приходи, собрание прошло, галстук на тебя наденем». А я галстук так и не стал носить, забыл его где-то. Так же и в комсомол они меня тянули, тянули, а я говорю: «Не буду в комсомол вступать. Потому что хочу какой-то близкий мне путь найти. Не партийный я человек, не понимаю этого всего».

Потом я хотел поступить в радиотехникум. Учился хорошо, но, когда попытался туда пройти, понял, что надо было специально готовиться и иметь какие-то связи. Конкурс был — двенадцать кандидатов на место. Когда домой пришел, родители мне сказали: «Мы тебе не можем дать образование. У нас нет таких средств. Тебе необходимо где-то работать». Подумал: работать, конечно, надо, помощь матери и отцу оказывать, но и образование не следует оставлять. И вот я пошел в вечернюю школу учиться и работать на первый шарикоподшипниковый завод, устроился учеником в отдел технического контроля. Проработал шесть месяцев.

Как-то мой начальник Николай Самохин задал мне вопрос: «А ты — верующий?» «Да, я всегда верил в Бога». — «А крещеный?» — «Нет, собираюсь давно креститься, но не знаю, что нужно сделать». «Мы тебе поможем!» Так он стал моим крестным, а кладовщица цеха Павлова Надежда — крестной. Впервые он дал мне Евангелие, настолько истрепанное, что листы его рассыпались у меня под подушкой. Крещение состоялось после ночной работы на Духов день в храме Болгарского подворья Успения Пресвятой Богородицы на Таганке. Я серьезно внутренне готовился, знал, что такое Крещение, что им очищается человеческий грех. Крестная мне сказала: «Когда тебя будут крестить, ты Богу молись, чтобы Он тебя очистил от всякого греха». То есть я крестился и сознательно каялся: «Господи, как моя юность прошла? Мальчишка-оборванец бегал по улицам». Когда я крестился, то почувствовал — что-то совершенно переродилось во мне. Я пытался осознать, что со мной произошло? Что мне дало крещение? Я все ожидал — сейчас какое-то чудо со мной свершится. Собственно, меня сделало и христианином, и священнослужителем — это Святое Таинство духовного рождения.

Потом те же люди, которые мне помогли креститься, меня спросили: «А ты ходишь в церковь?» А я удивился: «А разве там службы идут постоянно? Я думал, только раз в год, на Пасху». «Нет, — говорят, — каждое воскресенье совершается служба». И рекомендовали пойти в Елоховский собор, потому как там очень торжественно служат, в том числе сам Патриарх. Там у меня открылось какое-то внутреннее видение, понимание. В первый раз я пришел за полчаса до литургии. И вдруг почувствовал — все мучавшие меня вопросы решились. Я встал, смотрю: алтарь, вот Божия Матерь, вот Спаситель. Все, что здесь есть, — это все истина. Все вопросы для меня решились: я отныне связан с Церковью, я не буду чего-то другого искать, к чему-то стремиться, но работать, учиться я буду. Однако отныне и до конца жизни своей я буду в Церкви, буду членом Церкви. Такое у меня переживание было. Я понял, что мне надо только ходить в церковь. Повеяло необыкновенным миром и ясностью, слов не нужно. Все, что я вижу, — сверхподлинная реальность присутствия Божия. Сознание ясно засвидетельствовало: «Ты теперь — христианин, союз с Церковью должен быть всегда, каким бы путем ты ни последовал дальше». И я стал ревностно ходить, меня даже укоряли домашние: «Старухи ходят, а ты-то чего идешь? Все идут в театр, в кино, а ты опять — в церковь».

Чем жила душа, не передашь даже самым близким. Самым же трудным было рвать отношения, установившиеся с друзьями и приятелями, — словно ножом по сердцу. Они, приглашая меня в свою компанию, теперь уже чувствовали, что я стал каким-то другим человеком. И поползли слухи и домыслы по двору: верить в Бога — еще как-то сообразно разуму, но посещать богослужения, соблюдать посты, ставить церковную жизнь на первое место — совершенно несовместимо с укладом жизни советского времени.

Дома же, благодаря мирному настроению и любви к родственникам и родителям, все преодолевалось легко. Один лишь раз, когда мне захотелось повесить икону в доме, все занервничали: «Ведь ты один хочешь, а у нас постоянно собираются родственники на праздники!» «Меня же выгонят из партии», — настаивал отец. После общего несогласия мне пришлось заявить: «Наверное, мне нужно уйти к духовным друзьям на жительство!» Любя меня, отец отреагировал: «Делай что хочешь. Только не уходи!» Так в нашем жилище водворилась первая святыня: маленькая наклейка на картоне, где была изображена икона Святой Троицы.

Я понимал, чувствовал, что положено жить, как предлагает Церковный Устав. Сильное воздействие на меня имело богослужение. Патриаршие службы были образцовыми. Потрясало пение великолепного патриаршего хора под руководством Виктора Степановича Комарова[1]. Когда я стоял на службе, то просто замирал, такое воздействие на душу было. Думал: «Господи, неужели люди не видят этой красоты?» Любая служба — просто ликование души!

В восемнадцать лет я крестился, уже в девятнадцать в армию забрали. В тот год я напитался церковным опытом, мое сердце насытилось содержанием богослужений. Однако начались и сложности. В то время многие сталкивались с такими ситуациями.

В хрущевские времена был надзор за молодежью, ходящей в храмы. Дружинники — молодые люди, носившие специальную повязку на рукаве, — могли подойти к юноше или девушке, спешащим в храм, со словами: «Пройдемте с нами» — и отвести в отделение милиции. Трижды меня и моих друзей, Вячеслава (ныне игумен Питирим) и Николая Устинова (а он стал священником[2]), задерживали после богослужения в Елоховском соборе и насильно отправляли в отделение милиции около метро «Бауманская». Записывали все данные о месте работы и жительства, предупреждая, что современной молодежи не разрешается принимать участие в церковной жизни. В последнем случае задержания я резко стал обличать сотрудников милиции в нарушении Конституции, в которой установлены права граждан исповедовать любую религию: «Вы являетесь нарушителями свободы совести, гарантируемой Конституцией!» Следствием этих инцидентов было увольнение Николая Георгиевича Устинова из Военной академии им. Фрунзе, где он работал электриком. А нас с Вячеславом не тронули в силу того, что в этот период менялось место работы.

Эти испытания привели меня к мысли: если нас, рядовых христиан, притесняют только за то, что мы участвуем в православном богослужении, лучше тогда стать священнослужителем, чтобы знать, за что тебя гонят. Да, тогда, при полном переживании своего недостоинства к принятию сана, впервые появилась мысль стать священником.

Во время службы в армии

— Вскоре вы пошли служить в армию. Как там, будучи верующим человеком, вы себя ощущали? Наверное, на вас и крест был нательный?

— Ко мне, наученному горьким опытом советского времени, к тому времени пришло понимание, что не нужно выпячиваться, надо жить богатством своей веры в некоей сокровенности. Конечно, нательный крест я никогда не снимал. В последний же день перед отправкой в армию вдруг приходит ко мне иеродиакон Иов из Почаевской Лавры (последнее время он пребывал в Москве) и благословляет меня карманным Евангелием старого издания, дает иконочку Божией Матери, просфоры и святую воду. Все это я взял с собой и скрыл в вещмешке. Так нами распоряжается Промысел Божий.

Нас, призывников, сажают в вагоны и везут в неизвестном направлении. Ночью слышу объявление: «Проезжаем станцию Арзамас». Потом мелькают силуэты монастырских строений. Местом прибытия объявляется город Кремлев. Понимаем, что это — засекреченное название. От старожилов узнаю, что это — город Саров[3]. После трехмесячного учебного отряда поселяемся в казармах, т.е. в бывших кельях Саровского монастыря. Огромная колокольня посреди монастырской территории. Радости моей не было предела: я не одинок — великий угодник Серафим Саровский взял меня под свой покров!

Армейский день начинается с физзарядки. Я снимаю гимнастерку. Старшина орет во всю мощь: «Крест! Крест!»… Срывает с меня цепочку с крестом. Следует шквал похабных выкриков… Тут же еще у троих солдат обнаруживаются зашитые в шапках и гимнастерках кресты. Лекторы по атеизму срочно начинают антирелигиозную проработку. Жду развязки. Никуда не вызывают. Молодой политрук в чине капитана подходит в вечернее время, протягивает мне сорванный крест, спрашивает: «Это твой? Ты веришь?» — «Да, я верующий». — «Бери свой крест и носи: никто не имеет права запрещать носить его. Одно лишь условие запомни навсегда: ни одному солдату ты не имеешь права навязывать свои религиозные убеждения, иначе у тебя возникнут трудности». Никто явно не выражал плохого отношения ко мне, наоборот, тайно некоторые из офицерского состава задавали вопросы.

Служба проходила на скрытых под землей заводах, где изготовлялось атомное оружие. А в декабрьскую ночь 1957 года весь наш наряд наблюдал в течение получаса появление неопознанного объекта на высоте сорок километров в виде трех огненных прозрачных столбов, двигавшихся по небу с одинаковой скоростью. Все собрались у заводских ворот и полчаса, не опуская головы, наблюдали это неповторимое явление: летящий светящийся неопознанный объект. Недели через две в арзамасской газете поместили маленькую заметку. Событие это подвигло многих военных на размышления о конце света и т.п.

Лежащее в тумбочке Святое Евангелие провоцировало открытое недовольство одного майора, отвечающего за быт солдат. Много раз он требовал от меня, чтобы я уничтожил «эту книгу». Не имея возможности не подчиниться указу, после ответа ему «Слушаюсь!» я не предпринимал никаких действий, за что был отослан на другое место служения, на заставу. Приезд мой был предварен слухом, что «на заставу прибывает сектант, его ничем не переубедишь, не попадайте под его влияние». Поднимаюсь на сторожевую вышку и вижу вдалеке ряд белых церквей — как лебеди расположились в поле. Спрашиваю разводящего офицера: «А что это за место?» Он отвечает: «Село Дивеево»[4]. Меня снова окутывает волна радости: «Боже мой, где Ты сподобил меня служить…»

Среди солдат я оказался наиболее начитанным, потому меня поставили библиотекарем. Старался не избегать мероприятий, проводимых на заставе: играл в волейбольной команде, обыгрывал в шахматы начальника заставы, молодого лейтенанта. Ради игры он часто освобождал меня от нарядов. Служба часового позволяла много молиться среди лесной глуши, в застывшей тишине. По-видимому, проводимые проверки установили мои моления на посту.

В конце концов меня решили комиссовать и отправили домой.

— Вы сразу после армии приняли решение о церковном служении?

— Когда я пришел из армии, встал вопрос, куда мне идти. Решил поступать в семинарию. Как только документы подал, начали приходить и вести со мной беседы инструкторы из партийных организаций, очень культурные, образованные. Пытались меня отговорить, переубедить:

— Мы собирали отзывы о вас. Там, где вы живете, о вас очень хорошего мнения. Что вас потянуло в семинарию? Спутники полетели в небо! А вы туда идете? Вы губите свое будущее. Церкви со временем все закроются. Если хотите, мы дадим вам любое место работы с хорошей оплатой. Если хотите, мы вам поможем в любой институт поступить.

— Я честно вам говорю. Я верю, но хочу в своей вере разобраться, получить систематическое богословское образование. Я хочу проверить себя. Сердцем я чувствую, что Бог есть. Я к Нему тянусь, молюсь Ему. Получу семинарское образование, если оно меня не удовлетворит, я так же смело повернусь и скажу: «Знаете, я здесь не нашел того, чего желал». Вернусь, возвращусь в мир и буду дальше продолжать учебу.

— Значит, вы идеологический наш противник. У нас альтернативной партии в государстве нет, только одна Церковь. Вы идейные наши враги!

— Я хочу просто получить образование, и больше мне ничего не надо.

— Мы все-таки беседу с вами будем продолжать.

Помню, когда я ездил в Троице-Сергиеву Лавру, где семинария находится, то по пути на мосту видел огромнейший плакат: «Партия торжественно клянется, что к 1980 году будет коммунизм!» Это были времена хрущевских гонений на веру.

Поступление в 1959 году провалилось из-за моего ответа на собеседовании: «Как смотрят Ваши родители на то, что Вы хотите стать священником?» Сказать неправду? Как можно с этого начинать служение в Церкви? А сказать правду — могут не принять, боясь противодействия со стороны родственников. Такие случаи имели место в семинарии.

Поступив в 1960 году в семинарию, я столкнулся с необычным происшествием. В каникулярное время получаю сообщение, что тяжко больная раба Божия Александра попала в больницу. Еду ее навестить. И в это время чувствую на себе какой-то взгляд. Рассуждаю: «Наверное, меня в чем-то подозревают. Если я сейчас выйду из автобуса и за мной кто-нибудь сойдет, значит, меня выслеживают». Схожу. И за мной следуют двое мужчин. «Ваши документы!» — спрашивают у меня. «Мои документы в квартире. Если не затруднит вас, можете со мной проехать до дома». «Нет, вы должны быть в отделении милиции, а мой сотрудник поедет к вам». Ожидаю результата. Возвратившийся сотрудник обрушивает на меня шквал ругательств: «Ты вздумал нас обмануть!» Оказывается, он обратился в домоуправление, а там заявили, что такой гражданин не проживает по названному адресу. Что за наваждение? «Давайте вместе проедем до нашей квартиры… Мама, пожалуйста, достань мой паспорт и покажи сотрудникам розыска!» Отдаю им паспорт и воинский билет: «Видите, я прописан здесь?» А как же так получается? Догадываюсь: чтобы меня отчислили из семинарии, нужно лишить московской прописки — между Патриархией и администрацией города была договоренность: жителей столицы принимать сверх лимита. Стал советоваться, кто же может мне помочь. Подсказали найти юриста из Патриархии — он, скорее всего, знает, что нужно сделать. Встречаюсь с юристом. Он мне говорит по секрету: «Никому не рассказывай: есть у Белорусского вокзала военный комиссариат, где рассматриваются все нарушения в паспортном режиме. Больше никто не может тебе помочь». Принял меня молодой офицер, посмотрел документы и возмутился: «Что творят!» Выдал мне на руки указ: немедленно восстановить в прописке. Появляюсь в районном отделении милиции. Принимает полковник. Скорее всего, от него исходило беззаконное решение. «Ах ты!.. Все-таки разыскал!» Скрежещет на меня зубами, готов разорвать на куски: «Все равно ты остаешься врагом народа! Лучше бы ты был вором или бандитом — мы бы помиловали тебя! Смотри же у меня!»

После всех перипетий открылось благодатное время учения в Духовной семинарии и Академии… Незабываемые дни! Заканчивая курс Академии, работал над диссертацией «Психология греха по творениям Макария Египетского», за что был удостоен звания кандидата богословия. Сама работа открыла для меня мир аскетики, которую я полюбил душою.

— Как отреагировала семья, когда вы решили поступать в семинарию?

— Они уже знали, что я стремлюсь выучиться на священнослужителя. Понимаете, в чем преимущество веры? В какой-то внутренней убежденности…

Я никого из них не считал врагами, никогда. Они меня и обзывали, и ругали, а я внутри думал: «Господи, как же мне их жалко. Ведь они не ведают, что мыслят и что говорят. Потому что они не знают Тебя, а я Тебя познал. Нет, Господи. Я их все равно люблю, они мне близкие, дорогие. Они придут к вере в разное время. Мое дело только за них молиться. Идти своим путем. Не отвергать, не спорить, не доказывать, а просто молиться. Дорогие, золотые мои, милые». И был спокоен.

И они смирились, но сказали: «Раз ты избрал себе такую дорогу, не вини нас, если жизнь твоя будет сломана и советская власть тебя погонит». Время брало свое. В итоге действительно произошло такое чудо, что почти все мои родные стали верующими. Первой обратилась к Церкви мама. Отец перед смертью просил соборования и Святого Причастия. У старшего брата Михаила внучка стала женой священника. Младший брат крестился и был ревностным христианином. Дяди и тети с племянниками стали уважительно относиться ко мне.

С матушкой Наталией в Троице-Сергиевой Лавре

— В воспоминаниях вашей матушки[5] есть трогательная история о том, как вы ей, маленькой девочке, сказали: «Я на тебе женюсь». Как это было? Вы, наверное, тогда говорили в шутку?

— Вы знаете, вероятно, я неисправимый идеалист, потому что меня всегда какая-нибудь идея глубоко поражала. Я чувствовал, что должен ее придерживаться, должен через всю жизнь пронести. Я помню прекрасно этот случай. В действительности слова эти были сказаны, когда ее родной брат, только рожденную, вынес на руках на улицу. Взглянул я на этот жалкий комочек, и у меня в сердце возникла такая мысль: «Да ты же вырастешь, будешь хорошая, красивая. Вот мне Бог и невесту уготовил. И я на тебе женюсь». Так сказал себе в душе — не надо искать, не надо думать ни о ком. Пришло время, когда было очень много друзей и среди них и подруги духовные, с которыми в храм ходили, которые, я чувствовал, готовы были установить более чем дружеские отношения. В то же время внутри у меня было что-то свое, чувство, что надо идти каким-то своим путем, дождаться какого-то момента. Я погрузился в духовную жизнь, она меня пленила, стал много читать. В семинарии ходил в библиотеку, набирал всяких книг и читал. Время уходило, ускользало. На предпоследнем курсе Академии, мне было двадцать девять лет тогда, я сделал Наталии предложение. Она младше меня на десять лет — но вот, можно сказать, я ее дождался. Сейчас у нас двое взрослых детей, внуки.

— У вас был духовник?

Схиигумен Савва (Остапенко)

— Моим духовным отцом с 1962 года был схиигумен Савва (Остапенко)[6] из Псково-Печерского монастыря. Когда он однажды посетил Москву и остановился в семье моей будущей матушки, я там тоже присутствовал. Вдруг такая мысль пришла: «Ты обратись к нему, может, он примет тебя в духовные чада». И он меня принял. Когда-то он был насельником Троице-Сергиевой Лавры, потом, по-видимому, его оттуда убрали. Такие применялись в советское время методы, когда многих духовников, у которых была большая паства, старались из центра отправить на периферию. Его отправили в Псково-Печерский монастырь. Я туда приезжал почти каждые каникулы и старался там работать. Работал на просфорне, потом пел в правом хоре. Когда я ехал на каникулы, то старался и помолиться, и пообщаться с отцом Саввой, а в свободное время принять участие в работах по восстановлению монастыря. Мы воздвигали стены, осуществляли тяжелые, трудоемкие земляные работы. Много было пережито там важного и интересного. Ежегодные поездки в монастырь способствовали установлению глубоко духовных отношений с батюшкой.

Узнав меня поближе, отец Савва просил сопровождать его в поездках. Он никогда не снимал монашеского одеяния. Во время одного из путешествий через Москву схиигумен Савва решил поклониться мощам прпп. Кирилла и Марии, родителям прп. Сергия Радонежского[7]. При выходе из электропоезда на станции «Семхоз» внезапно налетел на нас человек, по внешнему виду чиновник, с криком: «Какое право вы имеете появляться в общественных местах в рясе! Ведь это — религиозная пропаганда!» «Вы понимаете, что вы говорите? — вступаю я в разговор. — Офицер имеет право носить военную форму, врач — медицинскую. Почему же монаха вы лишаете естественного права ходить в своей одежде?» Однако между нами встал отец Савва, он попросил меня замолчать и отойти в сторону. Спокойным и добродушным словом батюшка смягчил гнев чиновника, снял напряжение. «Смотрите, чтобы больше вы не появлялись в таком виде!» — раздалось нам вслед напутствие идеолога от атеизма.

Благодаря отцу Савве мне представилась возможность познакомиться со святынями Кавказа: местами захоронения святителя Иоанна Златоустого в Каманах, мученика Василиска. В горах жители показывали место Третьего обретения главы Иоанна Крестителя.

В Псково-Печерской Лавре в ожидании посещения кельи схиигумена Саввы много раз беседовал с архимандритом Иоанном (Крестьянкиным): их кельи размещались по соседству. Беседовал и с архимандритом Алипием[8], архимандритом Иринеем[9], архимандритом Александром[10]. Трогательное общение установилось с иеродиаконом Ксенофонтом[11]. Интересной жизни человек: скромный подвижник. Дожив до пятидесяти лет, сказал детям: «Вырастил вас, дал образование. Вы благоустроены. А теперь я должен поработать во славу Божию». И ушел в монастырь.

Он был труженик, добродушный человек. Я, тогда еще молодой, думал: «Боже мой, откуда же у него такие силы?» Ночью сторожит, утром в пять часов идет на братский молебен, потом — за ящик работать, потом еще что-то выполняет. Я говорю: «Отец Ксенофонт, когда же ты спишь?» А он любил делать квасок. Ему прихожане много всякого варенья приносили. И вот я как-то лежу в его келье, отдыхаю (поздно вечером приехав в монастырь, не знал, где мне до утра переночевать, но встретил отца Ксенофонта, и он предложил свою келью). Я лежу и слышу: «Ш-ш-ш» — кто-то шипит, потом: «Бух!» Утром я ему говорю: «Отец Ксенофонт, что это у тебя в келье завелось такое, всю ночь шипело, не давало мне спать?» «Это, — говорит, — квас. Если бы не квас, то не было бы и нас». Такой стихотворный язык у него был. Я-то потом понял, что у него проблема с желудком была, попьет он этого кваску, у него потом и аппетит, и силы появляются.

— А в Псково-Печерский монастырь вы уже с матушкой ездили?

— Впервые мне посчастливилось побывать в Псково-Печерском монастыре в 1961 году, на втором курсе семинарии. Плененный необычайным благолепием и красотой монастыря, я старался по возможности посещать это святое место. До вступления в брак с семьей матушки несколько раз приезжали в монастырь. Они прекрасно знали близлежащие деревни и монастырские постройки в них. После же вступления в брак — как вместе, так и отдельно, — постоянно кто-то паломничал в монастырь.

— Отец Георгий, ваше священническое служение началось в 1967 году. Что было самым сложным в первые годы?

— Главные сложности — в духовном устроении, в том, чтобы не потерять духовное отношение к богослужению и другим священническим обязанностям. Потому что священник, я часто это говорю, идет для того, чтобы отдавать. А вот где он сам получит этот заряд? Только у престола.

В период служения в советские годы все священнослужители сталкивались со следующими трудностями: во-первых, на приходах не хватало служащих. Московские храмы были переполнены. Приходилось месяцами служить без выходных: один священник и — море треб.

В плане духовного окормления паствы: служба только в храме. За стенами церкви все контакты пресекались. Проповеди редактировались. Если народ во множестве окружал священника, мог последовать перевод его в отдаленные места.

— Вы крестили на дому?

— В редких случаях. Более удобно было назначать тайные крестины боящимся оформления документов. В неурочное время священник заводил их в храм и там, в отсутствие народа, крестил (или венчал) при закрытых дверях.

— Кто вам запомнился особенно из прихожан того времени?

— Приход — большая семья, и все становятся духовно родными. Молитвенная память хочет обнять всех, с кем Господь судил пройти годы священства: и малых, и убогих. И как наставлял архимандрит Тихон (Агриков)[12], преподаватель пастырского богословия: «Любите этих старушек. Ведь у них за плечами — страшные войны, бедствия, разруха. Бог привел их в храм». Если же выделять из числа прихожан интеллигентных и известных — им было намного труднее принимать участие в богослужении. Многие из них старались оставаться незамеченными. Скорее, удобнее привести по памяти тех, кого могу назвать друзьями, с кем мы дружили семьями. Назвать их по фамилиям и именам — значит обозначить список и — ничего не сказать. В то же время потребуется специальная книга, чтобы изложить то, что было пережито и пройдено с ними вместе.

Опытные духом старцы не советуют молодым, начинающим священникам быть духовниками, но прежде набраться опыта и познать самого себя. Но во времена военных действий и солдат становится генералом. Нечто похожее происходило со мной. Буквально на второй год моего служения схиигумен Савва благословил всемирно известного литератора и переводчика Николая Михайловича Любимова[13] обратиться ко мне. Я храню в сердце все наши встречи и беседы. Между нашими семьями установились теплые, сердечные отношения. До сего времени не только сын Николая Михайловича — Борис Николаевич Любимов, ректор Высшего театрального училища им. Щепкина, — но и вся его семья связана духовными узами с нашей семьей.

Через схиигумена Савву мы познакомились со ставшим близким и духовно родным для нас протоиереем Владимиром Ивановым[14], одним из образованнейших людей нашего времени, искусствоведом, философом и богословом, служащим в Берлине и много лет преподававшим в Мюнхенском университете. Интересна его судьба. Отец у него был ленинградским писателем, мать — литературоведом. Он получил прекрасное образование — окончил Ленинградский университет и был искусствоведом, знал много языков, изучал богословие, перечитал западную богословскую литературу, ориентировался в направлениях богословия, разбирался в античной философии. Я даже боялся с ним беседовать, потому что у него мышление было очень развито. А я, хоть и не имел возможности получить такое образование, но все-таки интересовался античной философией, читал Платона, Аристотеля.

Гусакова О. В. Хранители веры. О жизни Церкви в советское время. М.: Никея, 2014.

Когда мы познакомились с будущим отцом Владимиром, он был еще молодым человеком, художником, искусствоведом, литератором. Это было в 1970 году. Мы с ним как-то сдружились, я понимал, что это профессионал высокого уровня в области искусства. Он меня любил, и мы друг друга чувствовали, общались семьями. Он уже работал, вступил в брак, и его ко мне направил отец Савва, к которому Владимир обратился с вопросом: «Где можно найти священника, с которым я мог бы встречаться, вопросы решать, дружить». Отец Савва сказал: «Ты пойди к отцу Георгию». И мы так подружились.

Как-то однажды беседую с ним, а он мне говорит: «Отец Георгий, я заметил сейчас такое явление. Интеллигенция потеряла вкус к современной идеологии, к тому, что пропагандирует советское государство. Сейчас у многих появляется интерес к религии». Когда он мне так сказал, я стал наблюдать, и действительно заметил, что интеллигенция меняется, постепенно поворачивается лицом к христианской культуре.

С Владимиром мы специально снимали дачи рядом, в Нахабине. Я уже давно такую мысль затаил: «Он готов для священства», но как-то боялся к нему подойти с этим. И вот однажды, когда отдыхали совместно на даче, говорю:

— Слушай, тебе надо решиться на то, чтобы стать священником. Образование у тебя потрясающее, христианскую культуру ты знаешь, все иконы и школы иконописи знаешь. Посоветуйся с супругой. Захочешь, я тебя представлю ректору Духовной семинарии и академии. Ты человек, нужный для Церкви.

— А что решаться, давай сейчас поедем.

Я смеюсь:

— Давай поедем.

Разговор состоялся рано утром, часов в 8–9. На улице солнышко, хорошо, сидим в саду. Приходим домой, я говорю: «Мы уезжаем в Троице-Сергиеву Лавру». И что интересно, мы действительно собрались и поехали. Я иду и не знаю, что нас ждет, потому что надо найти ректора, а получится ли — неизвестно. Вдруг нас пропускают, и почти сразу удалось попасть к ректору — тогда им был владыка Филарет (Вахромеев), в настоящее время он Минский митрополит. Я к нему захожу:

— Владыка, вот привел к вам человека, который уже готов принять сан. Вы его испытайте, посмотрите. Я думаю, он очень полезен.

Владыка Филарет с ним пообщался и говорит: «Ну, я тебя сразу принимаю». В Духовной академии есть основанный Патриархом Алексием I (Симанским) музей — археологический кабинет, и владыка взял его туда. Владимир работал очень плодотворно: сделал атрибутику всех находящихся там книг, древних икон. Также он преподавал церковную археологию. В 1982 году состоялась его диаконская хиротония, в 1983-м — иерейская. Позже, в связи с тем, что он хорошо знал языки, его отправили в Германию, он стал служить в Берлине, преподавал в Мюнхенском университете курс по искусству восточных славян — показывал связь искусства с христианским мировоззрением. Как я знаю, на лекции его собиралось всегда очень много людей.

До настоящих дней не теряется молитвенное единение с семьей известного художника Михаила Шварцмана[15], произведения которого есть в фондах Государственной Третьяковской галереи, Русского музея, Московского музея современного искусства. Он был человек веры, подвижник искусства. Впервые увидев его во время посещения Псково-Печерского монастыря с супругой, схиигумен Савва, обладавший даром прозрения, сказал: «Он — настоящий израильтянин, в котором нет лести»[16]. В 70-е годы он представлял авангард интеллигенции, ищущей Бога. Во всей последующей жизни я действительно убедился, что это человек кристально честный во всем. Мы близки до сего времени с его семьей, внуками.

Незабываем для нашей семьи образ друга — Всеволода Сергеевича Семенцова, научного сотрудника Института востоковедения, известного полиглота и индолога, ставшего крестным отцом моего сына. Он был не просто ученый, но вообще очень одаренный человек, знал как современные европейские языки, так и несколько древних — древнееврейский, санскрит. Когда он, еще не крещеным, был в Индии, обратился к известному гуру — проповеднику и духовному наставнику, к нему ездили со всей Индии. А Всеволод был знатоком древней индийской культуры, изучал ее, знал язык, читал древнейшие фолианты на санскрите, сам написал несколько книг. И вот пришел он к гуру с вопросом, что ему делать, с чего начинать духовный путь. Он думал, что старец сейчас ему скажет: «Оставайся здесь, учись, ты знаешь язык», — а тот ответил: «Нет, тебе не надо здесь ничего искать, у вас в России все есть, когда возвратишься туда, все там найдешь». И он понял, что ему надо креститься, и принял крещение. Мы жили в соседних домах и благодаря этому свободные часы посвящали длительным беседам на духовные темы во время прогулок. Мы беседовали дорогой, брали детей с собой, то на санках, то пешком, они еще маленькие были, он их носил, так как мощный был такой, высокий. Мы шли так из Печатников иногда до самых Кузьминок и обратно.

Через него потянулась вереница сотрудников МГИМО. Видный профессор-политолог Алексей Самгин, Владимир Кириллович Шохин, заведующий кафедрой в Институте философии, Зубов Андрей Борисович, профессор и доктор истории. В праздничные дни он подвизается в качестве алтарника нашего прихода. Благодаря книге «История религии» и лекциям, которые читает Андрей Борисович, как в разных регионах России, так и за рубежом, у него много студентов-последователей, активно участвующих в жизни нашего прихода. Общность интересов, связанных с Православной Церковью, побудила многих из них вступить в брачные союзы. Так что каждый год у нас появляются новые юные члены прихода.

Первые годы в храме в честь иконы Божией Матери «Живоносный Источник» в Царицыно

Через Андрея Зубова пришел ко мне тогда еще совсем молодой преподаватель МГИМО Валерий Васильев, ныне — Иннокентий, архиепископ Виленский и Литовский. Под влиянием Благодати Божией, воодушевившись примером своих друзей-однокурсников, обратившихся к Православию, он резко порвал с членством в партии, чем привел в ужас партийное руководство института, когда положил партбилет со словами: «Я стал верующим!» — «Что ты делаешь? Ведь нас всех снимут с должности! Давай как-то незаметно: ты потерял партбилет. Остальное уладим». Все друзья переживали за него. Он удалился в пределы Белгорода, к старцу Серафиму (Тяпочкину)[17]. Прошел долгий путь служения в качестве священника в Сибири и иеромонаха — на Дальнем Востоке.

— Отец Георгий, вы во времена хрущевских гонений пришли в Церковь, при Брежневе стали священником. Затем вы активно восстанавливали два храма — это был период возрождения церковной жизни в нашей стране. Вы можете сравнить людей, прихожан, верующих на разных этапах истории?

— После Великой Отечественной войны Церковь пополнилась мужественными, стойкими людьми, через горнило испытаний обретших веру. Наверное, каждый приход имел в своем составе героев Отечественной войны. Из числа прихожан выделялись женщины, которые были в партизанских отрядах. Когда местная исполнительная власть угрожала репрессиями, они готовы были первыми встать на защиту прихода, что очень помогало в жестких ситуациях. Самые ревностные из прихожан принимали тайное монашество, чтобы в новом качестве угождать Богу и служить Церкви. Известные старцы существующих монастырей совершали постриг или в церквах, или на квартирах.

В конце шестидесятых годов и начале семидесятых чувствовалось, что в основной своей массе прихожане были традиционно воспитаны в Православии. Нетрудно было заметить, что на каждом приходе был контингент лиц, связанных с жизнью бывших монастырей. Выгнанные из обителей старые инокини несли всякого рода послушания: и алтарниц, и певчих, и просфорниц. Другие были ревностными прихожанами храма, готовыми безоговорочно выполнять любые просьбы священников. Правда, ряды этих верных чад год от года редели. Во времена безбожия и гонений они были мощной, невидимой, но действенной опорой духовенства. Через них тянулись ниточки связей к тем, кто занимал высокое положение в обществе, скрывая свою принадлежность к Церкви.

Совершенно новое и невиданное открыло себя в годы обретения свободы: стали передаваться новообразовавшимся православным общинам разрушенные здания бывших церквей и монастырей. Сквозь слезы, не верилось: неужели это — правда?!. Грудь распрямилась, стало свободней дышать. Сколько, казалось, нерешаемых задач сразу свалилось на плечи малого стада. Многие из народа потянулись к Церкви. В неимоверно сложных обстоятельствах оказались и иерархия, и рядовое духовенство. Откуда взять такое количество духовенства? …Открыта церковь, и — нет священника. Самая непростая задача, с которой справилась Патриархия: каждый настоятель должен был подготовить и выдвинуть кандидатов на рукоположение. Богослужение проходило в ужасных условиях: стоять у престола и бояться, как бы не грохнулась на него штукатурка со стены еще не восстановленного храма.

Иногда казалось, что задача, выдвинутая временем, невыполнима. Когда же посмотришь на вновь пришедших прихожан, их нескрываемую одушевленность и радость, понимаешь, что все будет прекрасно. Надо не покладая рук трудиться и учиться строительству, разбираться в архитектуре, чертежах.

Вспоминается первое крещение в полуразрушенном храме. Еще не полностью очищена трапезная храма от заводских конструкций — приходит семья из шести человек. «Отец Георгий, ты завтра всех нас крести!» — «Вы же видите, какие у нас условия, как же я должен вас крестить?» А мать семейства с радостным лицом отвечает мне: «Батюшка, как замечательно! Ведь мы тоже — разрушенные храмы! И потому мы не хотим креститься в прекрасно благоустроенной церкви!» Меня аж всего пробило! Какое меткое, сильное слово! На всю жизнь запомнилось: мы — разрушенные, поруганные храмы…

— А как вам кажется, верующим сейчас в духовном плане сложнее или проще, чем в советские времена?

— Прежде всего, самому себе и всем вопрошающим хочется сказать: каждый век и новое время приносят нам свой, какой-то особенный крест. Многого мы не чаяли и не ожидали, но оно пришло. Неслучайно Спаситель призывает нас трезвиться и бодрствовать, потому что в самом временном потоке есть некое лукавство, обманчивость: стоит человеку духовно расслабиться, как тут же теряем себя и спасительные ориентиры. Возьмите советское время. Многие, доработав до пенсии, считали, что старость обеспечена. А ведь получили шестьдесят рублей. Деловая жизнь была инертна, пассивна. Зато было больше свободного времени и возможности чаще ходить в церковь. Сейчас совершенно другой ритм жизни. Если это малый предприниматель, он способен обеспечить семью, а рабочий день — по десять и более часов. Удивляешься иногда, как активно трудящиеся прихожане воскресные и праздничные дни стараются провести в церкви. В те времена рождаемость детей, в основном, один, два, сейчас — благодарение Богу — многодетные семьи не редкость. Остается непростая проблема наших дней — трудоустройство и малые зарплаты.

Если рассмотреть современную жизнь в духовном плане, ее преимущество заключается в огромных возможностях свободно изъявлять свою веру, окормляться духовно в церквах и монастырях, пользоваться изобилием святоотеческой литературы, получать духовное образование. При всем этом дух горения, ревностного самоотверженного служения Богу заметно слабеет. Причин много, но все они связаны с бытовой материализацией сознания.

В духовной жизни одни трудности преодолеваются, потом наступают другие. Должна быть к этому внутренняя готовность. Ко всем трудностям надо готовить и детей, и себя, эта активность сейчас от нас требуется, а опустить руки — значит быть выброшенным вовне.

С протоиереем Георгием Бреевым беседовала Ольга Гусакова

Гусакова О. В. Хранители веры. О жизни Церкви в советское время. М.: Никея, 2014. С. 351–400.

17 декабря 2013 года

[1] Комаров Виктор Степанович (1893–1974) — регент правого хора в Московском кафедральном Богоявленском соборе в Елохове (1943–1974), композитор, врач-гомеопат.

[2] Протоиерей Николай Устинов (род. 1930) — почетный настоятель Михайловского храма города Вильнюса, Литва.

[3] Саров — закрытое административно-территориальное образование в Нижегородской области, образовано в 1946 г. в связи с размещением секретных научных и промышленных предприятий по разработке и изготовлению оружия массового поражения. В документах именовался «Горький-130», «Арзамас-75», «Арзамас-16», «Кремлев». С 1995 г. — «Саров». В центре города расположена Саровская пустынь, место, где подвизался преподобный Серафим Саровский (1754–1833). В 1925–1927 гг. монастырь был ликвидирован, имущество и здания переданы в ведение Нижегородского управления НКВД. В 2006 г. Священным Синодом принято решение об открытии монастыря, в 2009 г. в монастырь назначен наместник.

[4] В селе Дивеево Нижегородской области находится Свято-Троицкий Серафимо-Дивеевский женский монастырь. Первая община (Казанская) — основана Агафьей Семеновной Мельгуновой (в постриге Александрой) во второй половине XVIII в. В 1789 г. попечение над общиной взял прп. Серафим Саровский, тогда — молодой иеродиакон. До своего преставления старец Серафим окормлял сестер общины. В 1826 г. по благословению старца Серафима недалеко от Казанской основана девичья Мельничная община. В 1842 г. обе общины были объединены с наименованием Серафимо-Дивеевской. В 1861 г. община получила статус монастыря. После 1917 г. обитель продолжала действовать как рабочая артель, в 1927 г. закрыта. Возрождение монастыря началось с 1988 г., 21 июля 1991 г. Священным Синодом принято решение о восстановлении обители. В этом же году в монастырь прибыли мощи прп. Серафима Саровского.

[5] Воспоминания Наталии Бреевой опубликованы в книге: Лученко К. Матушки. М. : Никея, 2012.

[6] Схиигумен Савва (Остапенко, 1898–1980) — один из известных подвижников-монахов и старцев XX в. До 48 лет жил и работал в миру (инженером-строителем). В 1946 г. принял монашество, будучи насельником Троице-Сергиевой Лавры, выполнял послушания эконома и духовника богомольцев (имел около 7 тыс. духовных чад). Переведен в Псково-Печерский монастырь, где занимал должность благочинного. Автор ряда духовных сочинений.

[7] В восстановленном Покровском ставропигиальном женском монастыре в Хотькове и ныне находятся мощи родителей преподобного Сергия Радонежского — преподобных Кирилла и Марии.

[8] Архимандрит Алипий (Воронов, 1914–1975) — в 1959–1975 гг. наместник Псково-Печерского монастыря, иконописец, художник и коллекционер (в 1974 г. основная часть коллекции передана в Русский музей), не раз отстаивавший монастырь в период хрущевских гонений.

[9] Архимандрит Ириней (Пономарев, 1928–1975) — эконом Псково-Печерского монастыря.

[10] Архимандрит (потом схиархимандрит) Александр (Васильев) — братский духовник и благочинный Псково-Печерского монастыря.

[11] Иеродиакон Ксенофонт (Чистяков, 1900–1982) — в 24 года вступил в брак, имел двух сыновей; в 1942 г. был взят на фронт и затем демобилизован в связи с ранением; в 1947 г. осужден по 58-й статье и до 1955 г. находился в заключении в лагерях; в 1956 г., будучи вдовцом, пришел в монастырь, принял постриг и сан иеродиакона.

[12] Архимандрит Тихон (Агриков, 1918–2000) — насельник Троице-Сергиевой Лавры; в конце 1950-х — начале 1960-х гг. был преподавателем в московских духовных академии и семинарии, духовником учащихся. Затем жил на Кавказе и в Закарпатье. Незадолго до кончины принял схиму с именем Пантелеимон.

[13] Любимов Николай Михайлович (1912–1992) — знаменитый переводчик классической литературы, в основном с французского и испанского. Переводил произведения М. Сервантеса, Ф. Рабле, Ж.-Б. Мольера, П. Бомарше, П. Мериме, М.-А. Стендаля, Г. Флобера, Ги де Мопассана, М. Пруста, Ф. Шиллера, Дж. Бокаччо и др.

[14] Протоиерей Владимир Иванов (род. 1943) — искусствовед, окончил Ленинградский государственный университет, затем Московскую духовную академию, доктор богословия. В настоящее время — настоятель домового храма Прп. Сергия Радонежского в Берлине.

[15] Шварцман Михаил Матвеевич (1926–1997) — художник-авангардист. С 1966 г. работал главным художником Специального художественно-конструкторского бюро легкой промышленности (СХКБ Легпром). Произведения есть в фондах Государственной Третьяковской галереи, Русского музея, Московского музея современного искусства и др.

[16] См.: Ин. 1: 47.

[17] Архимандрит Серафим (Тяпочкин, 1894–1982) — один из известных старцев XX в. Священническое служение начал в 1921 г. После ранней кончины жены остался с тремя дочерьми. В 1940 г. арестован, в 1941 г. приговорен к десяти годам лишения свободы, потом еще четыре года провел в ссылке. После освобождения продолжил священническое служение. В 1960 г. принял монашество. С 1961 г. до своей кончины служил настоятелем Свято-Николаевского храма в селе Ракитное Белгородской области, куда за духовным окормлением к нему стекались верующие со всей страны.

Источник: Гусакова О. В. Хранители веры. О жизни Церкви в советское время. М.: Никея, 2014.

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Послание Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла в Неделю 3-ю по Пасхе, святых жен-мироносиц, духовенству и верующим Русской Православной Церкви

Дорогие братья и сестры! Христос Воскресе!

 Милостью Божией мы с вами достигли уже 3-й Недели пасхального торжества, которую Церковь премудрым образом посвятила воспоминанию подвига жен-мироносиц.

 Жены-мироносицы и апостолы — это своего рода два пути веры. Решительный и горячий Петр, готовый идти за Спасителем даже на смерть, до просвещения Духом Святым оказался, однако, не столь уж мужественным и крепким в вере, когда возникла реальная опасность для жизни. Да и другие ученики, опасаясь своих соплеменников, в страхе оставили Господа в самый критический момент.

 Тихие же и кроткие жены, сопровождавшие Христа в его земных странствованиях, безмолвно стояли возле Креста и сердцем сораспинались Господу Иисусу. Они никому ничего не стремились доказать, не требовали для себя почестей сесть по правую или по левую руку от Спасителя в Его Царствии. Они просто с кротостью, терпением и глубоким смирением служили Христу. И потому, быть может, Он и сподобил их великой чести: стать апостолами для самих апостолов, принести благую весть ближайшим ученикам Спасителя.

 Сегодня пример их подвига для нас особенно назидателен. В последние недели мы переживаем очень непростое испытание. Опасная болезнь постигла наш народ. Уже немало жизней она унесла, среди них есть и священнослужители нашей Церкви. Десятки тысяч людей сейчас страдают в больницах, а врачи и медицинские сестры самоотверженно борются за их спасение. Еще больше людей вынуждены находиться дома в самоизоляции, терпеть ограничения в общении с родными и близкими, а нередко — даже острую материальную нужду.

 Дорогие мои, я очень хорошо понимаю, как вам сейчас тяжело. Глубоко сострадаю всем вам. Поверьте, вы не одни, Патриарх с вами. Все мои мысли и молитвы о вас. Каждый день я молю Бога о милости, о том, чтобы это сложное испытание как можно скорее миновало наш народ, чтобы мы вновь соединились с вами в Таинстве Святой Евхаристии, едиными усты и единым сердцем прославляя Господа.

 С самого начала этой ситуации мне было понятно, что мы столкнулись с опасным и коварным недугом. В зоне же особого риска должны были оказаться духовенство и наши пожилые прихожане. И за последние дни мы уже потеряли нескольких уважаемых священнослужителей и многих верных чад Церкви. Как Предстоятель я всегда осознавал свою ответственность за клир и народ.

  С большой скорбью мне далось решение обратиться к вам с призывом временно не посещать храмы. Без преувеличения то были самые трудные слова в моей жизни. Никогда ничего подобного мне не приходилось говорить. Но таково бремя ответственности, которую несет Предстоятель Церкви, принимая на себя не только почести патриаршего сана, но и всю душевную боль епископата, духовенства и паствы. И боль эта в моем сердце, всякий раз, когда я думаю о том, что миллионы православных людей жаждут приобщиться Святых Христовых Таин и не могут переступить порог родного храма; когда я думаю о священнослужителях, совершающих богослужения за закрытыми дверями и лишенных сегодня материальной поддержки.

 Но как вера без любви не приносит человеку никакой пользы, так и христианское сострадание должно иметь зримые плоды. А потому я обратился к людям состоятельным и благорасположенным к Церкви со смиренной просьбой оказать материальную поддержку нашим священнослужителям. И благодарение Господу — мои мольбы были услышаны. Конечно, может быть, это не изменит радикально ситуацию, но каждый из нас должен сегодня делать то, что в его силах, чтобы оказать помощь ближнему. Я искренне благодарен тем людям, которые несмотря на сложности экономического характера, через которые проходит страна и весь мир, явили подлинно христианскую готовность делиться своим имением ради ближних. Всещедрый Господь да воздаст вам за ваши добрые деяния.

 Несмотря на то, что я, как и многие из вас, вынужден пребывать в закрытом пространстве, получаю постоянные свидетельства о драматических случаях, происходящих в разных городах и весях в связи с распространением губительного поветрия. И стараюсь, насколько это возможно, корректировать усилия наших волонтеров в их по-настоящему подвижническом служении. Всем добровольцам во главе с епископом Пантелеимоном, с которым имею ежедневное общение и получаю от него необходимую информацию — моя особая благодарность, ибо к вам непосредственно могут быть отнесены слова Христа Спасителя: «Алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (Мф. 25:35-36).

 Особую признательность хотел бы выразить и врачам. Медицинские работники находятся сегодня на переднем крае борьбы с болезнью, являют подлинный героизм и верность своему призванию. Все это вызывает самое искреннее восхищение.

 Несмотря на сложность ситуации, мы во всех обстоятельствах призваны сохранять душевный мир, спокойствие и рассудительность. Не возмущаться и распаляться ненавистью, не заниматься бесконечным поиском врагов и уже тем более, упаси Бог, проклинать кого бы то ни было, что само по себе немыслимо для христианина. Мы помним, что сказал нам Спаситель: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13:35).

 Бог не оставит Церковь Свою и верных рабов Своих. Только прошу вас: не отчаивайтесь, не унывайте, молюсь за всех вас и взаимно жду ваших сугубых молитв обо мне, как о своем Патриархе.

 Милостью Воскресшего Христа и Его всемогуществом мы победим и эту напасть, ибо нет ничего невозможного для Бога (Мф. 19:26), только бы мы были стойки в нынешних испытаниях и верны в своем уповании на Господа, подобно тому как с терпением и кротостью верили Ему и жены-мироносицы, как оставались с ним тайные ученики Иосиф и Никодим.

 Обращаюсь к вам словами Священного Писания: «Бодрствуйте, стойте в вере, будьте мужественны, тверды»(1 Кор. 16:13), — и Господь сохранит нас Своею благодатью. Аминь.

 

+КИРИЛЛ, ПАТРИАРХ МОСКОВСКИЙ И ВСЕЯ РУСИ

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Поздравляю всех наших жен с их Православным Женским Днём и прошу внимательно прочесть проповедь святителя Луки Крымского

Христос Воскресе, сёстры (ну и, конечно, братья)!

Слово в Неделю жен-мироносиц

Свт. Лука (Войно-Ясенецкий)

Великой чести сподобились ныне жены-мироносицы, ибо Церковь Святая чтит память их в третье воскресенье Пасхи.

Чем заслужили они такую честь, почему прославляет их Церковь Святая? Потому что сияют они для всех вас, женщин, святым и недосягаемым по высоте примером того, чем должны быть все женщины.

Честью великой чтит Святая Церковь святых мироносиц за их несказанную любовь ко Христу, ибо всецело предали они сердца свои Господу Иисусу.

Чтит их за то, что они всем, чем могли, служили Ему: служили имением своим, служили женскими заботами, они удовлетворяли все Его бытовые нужды. И подали всем вам, женщинам, пример того, как должны вы всем сердцем любить Господа Иисуса и служить Ему.

А чем будете служить? Служить будете не Ему лично, как служили святые мироносицы, ибо нет Его теперь с нами, а служить Ему будете в лице меньших братьев Его, всех несчастных, нищих, обездоленных, угнетенных, всех нуждающихся в милосердии вашем.

Итак, святых жен-мироносиц воздвиг Христос пред вами, христианами, как великий пример для подражания.

Всем нам, христианам, заповедал Христос быть совершенными, как совершен Отец наш Небесный. О как это безмерно трудно – быть совершенными, как Отец Небесный!

Но не так трудно, а гораздо более доступно вам, женщинам, быть совершенными, как были совершенны святые мироносицы. Подражайте им, стремитесь достигнуть той чистоты сердца, той любви беззаветной ко Христу, которой пылали сердца их. Подражайте им, и прежде всего Марии Магдалине, заслужившей наименование равноапостольной усердной проповедью своею; и всем мироносицам, в не меньшей мере, чем сами апостолы, творившим дело апостольское.

Святая Мария Магдалина была самой ревностной проповедницей Евангелия Христова. Ее сердце пылало такой безмерной отвагой в этом великом деле, что не побоялась она в день Пасхи предстать пред лицом самого императора римского Тиверия; она поднесла ему красное яичко и приветствовала: «Христос воскресе!».

Она проповедовала императору о Христе, и ее проповедь была так сильна, что он уверовал во Христа. Проповедями вы блистать не можете, но проповедовать о Христе жизнью своей и хотя бы слабыми словами своими вы все можете. Подражайте же все святым женам-мироносицам.

Прежние годы в этот день я превозносил сердце женское и указывал на великие достоинства его по сравнению с сердцем мужчины. Этого, конечно, я не отрицаю и ныне: и теперь скажу, что блаженны вы все, потому что вы женщины. Гордитесь званием женщины, гордитесь тем, что родились не мужчинами, а женщинами, ибо Господь дал вам сердце гораздо лучшее, чем сердце мужское, сердце восприимчивое ко всему святому, сердце мягкое, как воск, чувствующее правду Христову.

Не умом холодным живете вы, как мужчины, живете вы чувством сердца, ибо сердце человеческое, наряду с умом, есть орган познания. И познание сердцем выше, чем познание умом.

Итак, благословен Бог, даровавший вам добрые и мягкие, чувствительные к добру сердца.

Но все ли женщины таковы? О нет, о нет! Далеко не все, ибо сердца женские бывают так же противоположны, как северный и южный полюсы: наряду с добрыми женщинами, имеющими мягкие сердца, есть много злых женщин. И надо вам знать, что злая женщина несравненно хуже злого мужчины. Поверьте, что это так, ибо если женщина идет по пути зла, то уходит гораздо дальше, чем мужчина, пошедший по этому пути.

Был великий мудрец в древности глубокой – Иисус сын Сирахов, и так сказал он о злых женщинах: «Можно перенести … всякую злость, только не злость женскую». И еще: «Движущееся туда и сюда воловье ярмо – злая жена; берущий ее – то же, что хватающий скорпиона» (Сир. 25, 15; 26, 9).

Истинна, глубоко истинна эта аттестация. Именно, именно так: злость женская невыносима, и злость женщины неизмеримо хуже злости мужчины.

Другой великий мудрец древности царь Соломон Премудрый в своих притчах так сказал: «Больше всего хранимого храни сердце твое, потому что из него источники жизни»: или благодатные, или благоухающие, – или зловонные, или отвратительные.

Все источники жизни из сердца, потому и надо более всего хранимого хранить сердце свое, чтобы было оно чисто, чтобы истекали из него источники благоухающие, источники благословенные.

«Отвергни от себя лживость уст, и лукавство языка удали от себя» (Притч. 4, 23–24).

Видите, я уже перестал хвалить и превозносить сердца женские, я начал их обличать. Зачем это? Не из дерзости, конечно, а из любви к вам, из желания помочь вам исправить ваши сердца.

Ибо прежде чем стать достойными подражательницами святых мироносиц, вы должны покаяться, вы должны очистить сердца ваши, вы должны исторгнуть из них все то, чего и следа не было в сердцах святых мироносиц – все злое.

В житии преподобной Елизаветы, бывшей настоятельницей женского монастыря, читаем мы, что она всегда глубоко изучала свое собственное сердце, наблюдала и изучала сердца сестер своих.

И к чему же она пришла, что слышим мы от нее? Слышим, что женщинам более всего свойственны грехи лживости, лукавства, притворства и злоязычия. И это верно, и это глубоко верно.

Лживость – это самый распространенный среди женщин порок. Есть женщины несчастные, в особенности среди молодых, которые с раннего детства привыкли всегда лгать. А родители беспечные не наказывали, не исправляли их, и лживость стала неисправимой привычкой таких несчастных женщин.

Они лгут непрестанно, лгут без всякой надобности, сочиняя небывалые истории из своей жизни, лгут, будто все это было, будто все это пережили они. Они до такой степени лживы, что сами начинают верить в ложь, которую источает их язык.

Как быть таким несчастным? Как исправить себя? Прежде всего надо им понять как ужасна лживость, какой это тяжелый порок, и запомнить страшные слова пророка Малахии: «Проклят лживый!».

Надо запомнить и слова псалмопевца Давида: «Блажен человек …, в чьем духе нет лукавства» (Пс. 31, 2). А лукавство есть форма лжи. К этому блаженству надо стремиться.

А в другом псалме читаем: «Господи! избави душу мою от уст лживых, от языка лукавого» (Пс. 119, 2).

Так тяжело было псалмопевцу Давиду переносить лживость, что молился он, чтобы Господь избавил его от уст лживых, которые мучили и терзали его святое сердце.

Пусть каждая лживая женщина устрашится тех слов, которые слышал от Самого Бога в великом Откровении на острове Патмосе святой апостол Иоанн Богослов. Вот что он слышал от Бога: «…любодеев, и чародеев, и идолослужителей, и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою» (Откр. 21, 8).

Вот если такая несчастная, вконец изолгавшаяся женщина, всегда источающая ложь из уст своих, ужаснется этих слов проклятия пророка Малахии, если ужаснется участи в озере, горящем огнем и серой, то что ей делать, как исправиться?

Дам ей совет. Если не наказывали тебя беспечные родные, то опомнись теперь, позаботься сама об исправлении, попроси, чтобы высекли тебя до крови, а если не поможет, чтобы еще повторили. И когда высекут, тогда опомнишься, тогда будешь прикусывать свой лживый язык. Тогда к страху прибавится спасительный стыд.

Что скажу тем женщинам, которые не всегда лгут, как эти несчастные, которые так, как и все мы, как и все мужчины, лгут иногда?

Им скажу: ложь есть тяжкий грех. Если поймаешь себя на лжи, устыдись и покайся во лжи, которую допустила. Кайся долго, сколько подскажет тебе собственное сердце, кайся с молитвой Иисусовой на устах и земными поклонами.

Делай земной поклон и говори: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя лживую».

И простит Господь, и отвратит от лжи. Ложь имеет много различных форм. Притворство, которое так свойственно многим женщинам, есть одна из форм лжи.

Видел я женщин, которые так искусно притворялись, что будучи на самом деле мерзкими и зловонными, умели надеть личину святости, умели притвориться благочестивыми. Их тяжко накажет Господь.

Довольно будет говорить о лжи и ее разновидностях.

Впрочем, не совсем довольно: есть еще форма лжи – фальшь. А очень многие женщины любят фальшь, любят украшать себя дорогими нарядами, различными украшениями. И о них так говорит апостол Петр: «…жены, повинуйтесь своим мужьям, чтобы те из них, которые не покоряются слову, житием жен своих без слова приобретаемы были, когда увидят ваше чистое, богобоязненное житие. Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек, в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом» (1Петр. 3, 1–4).

О, какие это святые слова!

О как надо помнить вам, что чистым, богобоязненным житием, кротостью духа, без всяких украшений, без раскрашивания лица можно изменить сердца мужей ваших, подвигнуть их на путь христианской жизни.

О как это верно! О как это истинно!

А потому как же маловажно подкрашивание губ, подведение бровей – это фальшь, фальшь, фальшь!

А фальшь это ложь, а ложь омерзительна.

Да не фальшивит же никто из вас. Да будете все чисты.

Да будет украшением всех вас сокровенный сердца человек.

Ну вот, огорчил я вас, обличая… Простите мне, простите!

Я и сам грешен, а вас обличаю…

Но что же делать! Господь меня поставил на такой пост, что должен я руководить вас по пути спасения, должен и огорчать вас, а не только хвалить.

А пока скажу вам: да будете все вы, мои любимые, искренно любимые, благочестивые, – да будете так чисты, как были чисты святые жены-мироносицы.

Да будут для вас идеалом женского совершенства жены-мироносицы.

Да вселится в сердца ваши глубокая, глубокая любовь к Господу Иисусу!

Да стремитесь всем, чем можете, служить Ему, как служили жены-мироносицы – а служить будете любовью к людям, милосердием своим к ним.

13 мая 1951 г.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс